В докладе Хрущёва, изобличающем культ личности, поражал сам факт того, что можно вот так, с трибуны съезда, высказаться по этому поводу. Ни где-нибудь на кухне, как во времена Сталина, а с трибуны партийного съезда. Это произвело не только на меня, но и на всю страну, ошеломляющее впечатление. Нам показалось, что время разорвалось и потекло в другую сторону.
Лично я принял это с огромной радостью и надеждами.
Первое чувство было — облегчение, как будто сняли наручники. За это я Хрущёву прощаю все, даже невежество по отношению к культуре — его безумные выкрики в Манеже и так далее.
Пусть не все, но некоторые наши надежды сбылись. Если бы не «оттепель», нам с Аловым никогда не удалось бы снять те картины, которые мы сняли. Хотя цензура, и довольно агрессивная, продолжала существовать, но она уже была не такой, как при Сталине. Мы, конечно, ощущали эту неполноту внезапно обрушившейся на нас свободы, и в каждом из нас продолжал сидеть маленький «гномик» самоцензуры.
Но все равно в то время мы чувствовали — в наших силах что-то сделать. Как раз тогда появилась так называемая «новая волна», к ней причисляли и нас. Она несла новое понимание мира и новые кинематографические формы.
Надо сказать, что эта «волна» объединила не только молодых режиссёров, один из ярчайших ее представителей — Калатозов, снявший фильм «Летят журавли», который имел грандиозный успех. Но никакая волна долго волной быть не может — она неизбежно разбивается, разлетаясь в брызги. Так и та «новая волна» не была однородной — у каждого художника был свой талант, свои особенности, своё видение мира, внутри нее сосуществовали самые разнообразные направления.
Несмотря на то, что мы никогда не были членами партии, в 1961 году нас с Аловым назначили художественными руководителями творческого объединения на «Мосфильме». К нам сразу пришли Тарковский, Швейцер, Басов, позднее Хуциев, Гайдай, Тодоровский и др.
В моем кабинете на стену мы повесили нарисованную мною схему борьбы с цензурой (главным цензором у нас был министр культуры —сначала Михайлов, затем Екатерина Алексеевна Фурцева, также Романов и Ермаш). Мы частенько проводили своего рода психологические тесты — изучали любимые замечания начальства, разрабатывая разные способы ухода от них. Выдумывали особые методы борьбы с этими замечаниями и даже давали им названия: метод «удава», метод «ящерицы», метод «зайчика», метод «осла»… Прикидывая, как в очередной раз обмануть начальство, иногда засиживались в объединении до 4-х утра… Иногда снимали специальные эпизоды, которые были совершенно не нужны картине, но, безусловно, должны вызывать гнев начальства. Тогда после долгих споров, коллегий, комиссий, мы, наконец, выбрасывали этот эпизод. Начальство было удовлетворено и докладывало высшему руководству, что «поправки внесены». Иногда мы с яростным упорством отказывались от любых изменений. Часто такие фильмы ложились на полку.
Какие замечания к нам были по фильму «Мир входящему»?
Нас критиковали за пацифизм, всепрощение, идеологические ошибки. «У вас в фильме не советская армия, а какая-то банда Махно. Шинели драные, грязные, просоленые», —говорила нам Фурцева. Алов, который прошёл всю войну, сказал ей: «Екатерина Алексеевна, это вы видели шинели с Мавзолея, а я в ней 4 года протопал».
Но знаете, хорошо, когда министр — женщина. Фурцева нас ругала, ругала, а потом взяла и отправила картину в Венецию. Совершенно для нас неожиданно.
Часто начальство придиралось не только к смыслу фильма, но и к его форме, киноязыку. Это ярко проявилось в дискуссии о «Скверном анекдоте» (экранизация Достоевского).
«Мы ищем в Достоевском Достоевского нам близкого и боремся с Достоевским, который нам неприемлем. Почему у Алова и Наумова непрерывно возникают ассоциации с Бунюэлем и Бергманом? —грозно вопрошал Евгений Данилович Сурков (враг фильма). — Почему кафкианская тема таракана находит у них продолжение в отождествлении мухи и Пселдонимова? Да потому, что они домысливают Достоевского в том же направлении, что и Кафка.
Вот почему я противник этого фильма, его философии, его эстетики, его нравственного пафоса… Куда мы ведем Достоевского?»
«Когда Е. Д. Сурков спросил: „Куда мы ведем Достоевского?“ — я охнул. Не скрою — стало страшно. Достоевский предстал передо мной в виде козы, которой связали рога и потащили за собой на веревке» (А. Турков, друг фильма).
«„Скверный анекдот“ — картина, которая своей художественной образностью, своей поэзией, раздвигает горизонты нашего кинематографа и прокладывает для него новую дорогу.
Это высокое искусство» (М. Швейцер, друг фильма).
Дискуссия, продолжавшаяся два дня, была одной из самых яростных в нашем кинематографе. Фильм положили на полку. Нам шепнули по секрету, что негатив будет смыт. Но его спасли. Спасли сотрудники Белых столбов. И хоть он пролежал 22 года на полке, все же он существует. Мы с Аловым долго думали, почему же его вообще запустили в производство? Бывают случаи, когда отсутствие образования играет весьма положительную роль в развитии искусства. Мне кажется, фильм «Скверный анекдот» был запущен в производство исключительно благодаря невежеству начальства. Они просто не читали этого рассказа Ф. М. Достоевского и не знали, о чем идет речь. Кроме того, их успокоило слово «анекдот»: «Ну, и слава Богу, пусть „эти“ („эти“ — это мы с Аловым) снимают какой-то анекдот, а не лезут в серьезные государственные вопросы и не создают нам проблем!»
Они не подозревали, что у Достоевского речь идет о власти и о холуйстве. Холуйство и власть — две стороны одной монеты. Вообще в 1966 году в нашем объединении из шести картин закрыли четыре: «Скверный анекдот», «Июльский дождь» Хуциева, «Андрей Рублев» Тарковского и «6 июля» Карасика.
Ругали нас и за «Бег». Министр сказал, что это белогвардейский роман и антисоветская картина: генерал Чарнота — положительный персонаж, да и остальные белогвардейцы показаны как люди, страдающие.
— Вам хорошо, — жаловался Романов. — Вы беспартийные, а я из-за вас партийный билет на стол положу.
Сегодня в отличие от нашей старой «новой волны», новая «новая волна», не пережившая эпоху цензуры, сразу кинулась на запретные ранее темы. Ну, и мы, лишенные в свое время этой возможности, тоже отдали дань этому материалу. Затем появились сериалы, уже не волна, а целый ураган подражания американскому кино. Но в последние годы, с моей точки зрения, происходит плодотворный процесс — расширяется круг интересов, пристрастий наших режиссеров.
…На вопрос, какие фильмы останутся в истории, а какие — нет, я отвечать не хотел бы. Как можно сравнивать фильмы, это же не бег с препятствиями — кто первый добежит. Одному один нравится, другому — другой. Напомню слова Ангелопулоса: «Никакие жюри, никакие ареопаги не смогут оценить картину. Ее может оценить только время».
***
«Идея снять фильм о войне давно мучила нас. Вернее, даже не о войне, а о той грани, которая отделяет войну от мира. Об этих нескольких днях, может быть, даже часах, когда ломается ход истории, разрываются сложившиеся и необходимые на данный период отношения и связи и душа человеческая обретает нравственную чистоту и покой. Это были мучительные поиски своего выражения темы войны, поиски своего стиля. Мы стремились сделать так, чтобы безусловное действие, безусловная правда в какой-то момент вдруг сгущались до плотности символа, оставаясь при этом правдой.
Это было время острой международной напряженности. Мы всеми клеточками своего существа чувствовали гражданскую и человеческую потребность высказаться в защиту мира.
Осенью 1960 года мы сдавали фильм Екатерине Алексеевне Фурцевой — и «сдавали» его до весны 1961-го. Упреки, прозвучавшие в наш адрес, были хорошо нам знакомы еще со времен «Павла Корчагина». Нас упрекнули в мрачности, в нетипичности ситуации, и «затрапезности» показа войны, в том, что у нас все время идет дождь, а солдаты ходят в мокрых, грязных шинелях. И еще нам вменяли в вину то, что мы пренебрегли классовым подходом к явлениям жизни. Нам предлагали переснять или выбросить целые эпизоды. Звучали настойчивые требования закрыть картину вообще. Собирались бесконечные коллегии, совещания, собрания, которые были призваны убедить нас в том, что общественное мнение против картины. Но мы бились, прямо заявляя о том, что это «чиновное», «аппаратное» мнение, а общественное мнение возможно лишь после того, как фильм будет показан общественности. У меня в архиве сохранилась стенограмма одного из таких совещаний: ее прислали нам, чтобы помочь разобраться в наших ошибках. Эта стенограмма не только кладезь «высоких» мыслей, но, к сожалению, руководство к действию, а точнее — к противодействию картине».
***
1960 год, ноябрь. Из стенограммы обсуждения «Мира входящему» в Главном управлении кинофикации и кинопроката Министерства культуры РСФСР.
Высказывания с мест:
— Упрятать такой фильм подальше вместе с режиссерами!
— Тиражировать ни в коем случае нельзя!
— Ни одного положительного героя!
— И с нашими союзниками какая-то непонятная сцена!
Тов. Тимошкин И.К., зам. начальника Хабаровского краевого управления культуры: «Разрешите, товарищи, мне выступить организованно! Многие из нас воевали на фронте! Всю войну прошли! Многое и видели, и слышали!
Фильм, который мы только что посмотрели, конечно, является каким-то дефективом! Этот фильм — очень и очень плохая работа, в которой действительность отражена неправильно, клеветнически. В фильме показаны какие-то неорганизованные, разболтанные мародеры, пьяницы, совершенно несобранные люди. Нет ничего характерного, нет ни одной черты, присущей нашему советскому человеку, нашему советскому воину!
Этот фильм может вызвать острую реакцию нашего народа. Просто возмущение!..»
Тов. Егоренков И.А., зам. начальника Калужского областного управления культуры: «...Пора уже нам спросить с творческих работников студий ответ за качество выпускаемых фильмов и за качество только что просмотренного фильма. Он порочит наш советский строй, наши идеи, нашу армию, и было бы преступлением выпускать его на экраны!»
Тов. Терехин Д.Ф., зам. министра культуры Мордовской АССР: «...Если картина выйдет, мы будем обязаны ее пропагандировать, но как, как ее преподнести зрителю, как ему объяснить, что это хороший фильм?! В фильме-то 1945 год! Предпоследний день войны! И вдруг такая неорганизованность в рядах нашей армии! Участники Великой Отечественной войны будут удивлены!..
И сама идея гуманизма настолько противоречива, неубедительна, что, с какой стороны к ней подойти, непонятно! Вот везут беременную женщину, торопятся, люди рассудительные, и тут же лейтенант знакомится с девушкой-француженкой и, забыв обо всем на свете, отрывает все свои пуговицы на гимнастерке, все до единой! Что же это такое! Совершенная чепуха!
Или концовка! В чем тут смысл? Родился молодой немец. Лежит оружие. Оружие, с которым прошли всю войну. И этот, только что рожденный немец помочился на наше оружие... И конец фильму?! Не выдерживает никакой критики!»
Тов. Макова Д.Т., зам. министра культуры Кабардино-Балкарской АССР: «Для заграницы это будет замечательный фильм, а для нашей советской действительности он никуда не годится. У нас в Кабардино-Балкарии он не пойдет. Мы от него отказываемся!..»
Голоса с мест:
— Правильно! Фильм не выпускать, а авторов призвать к ответу!
— Применить к режиссерам такую же меру наказания, какая в картине применена к немецкому молодчику, которого отлупили ремнем!
— И поручить это тому же актеру, Виктору Авдюшко! Он парень крепкий!
***
«Что касается Е.А.Фурцевой, то она сделала для нашей картины немало. Ну, прежде всего отправила на фестиваль в Венецию. Правда, под давлением итальянцев, но все же. Ведь могла и не разрешить. Тем более что к этому моменту поступил «сигнал». Екатерина Алексеевна сама, не называя имен, передала нам «мнение» Отдела пропаганды ЦК: картина ошибочная, вредная, утверждает приоритет общечеловеческих ценностей над классовыми — и это в то время, когда воздвигается Берлинская стена — символ идейной непримиримости двух миров. Но, несмотря на это, Е.А. Фурцева, которая была человеком и своенравным, и непредсказуемым, и одержимым то одной, то другой «невероятной» идеей, непременно задумала отправить нас в Венецию и способствовала тому, что мы с Аловым были оформлены всего лишь за несколько дней и хоть и с опозданием, но все же прибыли на премьеру «Мира входящему», на остров Лидо».
1961 год. Венеция, XXII МКФ. «Мир входящему» получает три премии: Серебряного льва — специальный приз жюри «За новаторство и оригинальность режиссуры, с которыми этот фильм повествует о смятенном мире в момент его перехода от битвы к покою и несет волнующий призыв к братству людей»; премию Пазинетти за абсолютно лучший иностранный фильм; приз ФИПРЕССИ.
***
«Леонид Луков, возглавлявший нашу делегацию на Венецианском фестивале, искренне радуясь за нас, перед самым отлетом в Москву сказал Алову: «Ну вот, Саша, теперь ваши мытарства кончились!» Однако мудрый Алов возразил: «Вы их недооцениваете». И оказался прав. Вернувшись, мы получили пачку газетных вырезок, из которых следовало, что прокат картины саботируется по всей стране. А потом пришел «Октябрь»...»
1962 год. Журнал «Октябрь», статья «Гуманизм или сентиментальность», автор — Ленина Иванова: «В заключительном кадре нового фильма «Мир входящему» режиссеров А.Алова и В.Наумова руки воинов-победителей высоко поднимают только что родившегося сына врага. (...) Мир входящему! Мир, несмотря ни на что и вопреки всему. (...) Недиалектическое «вопреки всему» ничего не объясняет при анализе явлений, как общественных, так и эстетических. (...) Так что же является содержанием фильма «Мир входящему»? Гуманизм советского народа или только сентиментальное «почтение перед немецким материнским счастьем», как пишет, впав в неожиданное умиление, реакционный западногерманский журнал «Шпигель»? (...) Появился на минуту в картине мудрый человек, который попробовал направить действие по идейно более верному руслу. Старик из концлагеря спросил у молоденького лейтенанта Шуры Ивлева: «А вы знаете, кого она родит?» Но его никто не послушал. «Человека»,— ответил чистый душой, милый и наивный Шура. Человека... (...)
В фильме живой, обязанный говорить, молчит. Единственный человек, который должен сказать женщине, рождающей сына, какие жертвы были принесены ради спасения ее ребенка, тот, кто не мог не вспомнить о тысячах молодых жизней, погубленных во имя человеконенавистнических идей фашизма, глух и нем. Какой странный символ! Или, может быть, та самая «душевная дряблость, стремящаяся разрешать конфликты не по существу, а по форме», о которой говорил Карл Маркс? (...) Но битвы идей ведутся и еще долго будут греметь. Нашему ли искусству стараться смягчить противоречия и вместо суровой и мужественной правды говорить сладкие и фальшивые слова!»
***
1962 год, март. Из выступления В. Наумова на IV пленуме Оргкомитета СРК: «Прокат нашей картины, с моей точки зрения, был совершенно безобразным образом сорван. Четыре копии в Москве, одна копия в Ленинграде, в союзных республиках того меньше. Поехали мы к начальнику Главкинопроката тов. Беляеву и спрашиваем: на каком основании вы выпускаете картину таким нищенским тиражом? Он отвечает: зритель ее не принимает. Тогда я решил объехать московские кинотеатры, где шла картина. Благо дело это было нетрудное: всего-то их четыре. Приехал в кинотеатр «3енит» и спрашиваю: смотрел Беляев нашу картину? Говорят: нет, не был.
Беляев повел себя просто недостойно: сказав мне, что зритель нашу картину не принимает, он сам даже не счел необходимым убедиться в этом. (...)
Я уже говорил об этом и теперь публично обращаюсь к прокату и Министерству культуры с просьбой напечатать нашу картину нормальным тиражом — полторы тысячи копий. Денег мы не возьмем, пусть Министерство культуры обратит их на эстетическое образование работников проката. (Продолжительные аплодисменты.) Второй случай. На прошлой неделе по телевидению был объявлен показ картины «Мир входящему». Перед началом демонстрации диктор объявляет: «Мир входящему» отменяется в силу того, что копия находится в плохом состоянии.
Мы сначала подумали: и в самом деле копий было мало — так что вполне возможно, что причина невыдуманная. (...) Звоню на телевидение. Оказывается, позвонил некий полковник из ПУРа и заявил протест против показа фильма «Мир входящему», мотивируя его тем, что советские воины могут, мол, увидеть фильм, а это было бы, на его взгляд, весьма нежелательно. И вообще, добавил он, имейте в виду, если покажете, будут неприятности.
Партия, если у нее есть своя точка зрения, может найти более подходящий способ, чтобы ее высказать. Партия осудила грубое администрирование в искусстве, и люди, виновные в этом, должны быть призваны к ответу».
***
Согласно Cronique de Paris, при первом применении гильотины народ жаловался, что ничего не видно и громко требовал: «Верните нам виселицы!».
Комментарии (0)