"Попытки интегрироваться в горбачевские нововведения и переключиться на новую жизнь давались Майку в конце восьмидесятых годов с невероятным трудом. По большому счету лидер «Зоопарка» не пытался изменить что-либо в своих привычках, не уставая удивлялся успехам других ленинградских рок-групп и искренне не врубаясь в механизм их стремительного взлета.
«Я не понимаю, откуда они берут деньги на все это? — в порыве откровения восклицал Науменко в беседах с приятелями. — Откуда у них новые гитары? Откуда у них деньги на студии и заграничные поездки?»
По всей стране бушевала перестройка, но Науменко уверенно не вписывался в этот непривычный ритм.
Виолончелист «Аквариума» Сева Гаккель спустя много лет вспоминает:
«Неожиданно для всех Майк внезапно оказался домоседом и совершенно не светским человеком. К примеру, мы в „Аквариуме“ вели открытый образ жизни и были вместе везде — на премьерах, концертах, каких-то спектаклях. А Майк почему-то начал держаться особняком».
Даже мама Галина Флорентьевна замечала, что, достигнув возраста Христа, ее сын стал чем-то напоминать Илью Обломова. Другими словами, начал лениться. Сутками лежал на диване, читал детективы и смотрел по телевизору фильмы про войну.
«Как-то раз мы заехали домой к Майку, — вспоминал организатор эпохального рок-фестиваля в Подольске Пит Колупаев. — Он лежал на диванчике, в коридоре, естественно, срач и бегают какие-то люди в маечках. Мы, москвичи, к такому не привыкли. А у Майка комнатка меньше, чем туалет. Он лежит и смотрит фильм „Они сражались за Родину“, кайфует от этого. У нас с собой была бутылка портвейна, но Майк сказал: „Не, ребята, вы рано приехали, пить еще рано“.
У себя в берлоге он был очень скромным и застенчивым человеком с кучей комплексов. В быту человек читал Тургенева, а его читают только стилисты. Он был поклонником всего Тургенева, тонким ценителем метафор и аутентичного русского языка. При этом у него вся стенка была завешана Марком Боланом и Rolling Stones».
Проводя большую часть жизни в четырех стенах и отказавшись от репетиций «Зоопарка», Науменко пропустил множество культурных событий, происходивших в тот период в Ленинграде. К примеру, он оказался чуть ли не единственным музыкантом в рок-клубе, который принципиально не принимал участия в безумно-веселых выступлениях импровизированного оркестра Сергея Курёхина.
«Как-то в разговоре со мной Майк обронил по поводу „Поп-механики“: „Не понимаю, чем там занимаются мои коллеги из рок-клуба? — отмечает в книге «Беспокойники города Питера» Павел Крусанов. — Я понимаю, что Сережа Курёхин — большой музыкант... Но нам-то что делать с ним на одной сцене? Играть трень-брень на гитаре?“»
«Майк начал тяжелеть, — рассказывал мне его институтский приятель Родион. — И мне кажется, что виноват в этом отчасти был я. Я подарил им на свадьбу телевизор, в качестве шутки. И мне в голову не приходило, что они станут его смотреть. И еще, крайне неожиданно для меня, Науменко стал постоянно читать журналы о Корее. Вместо того, чтобы черпать вдохновение в том, на чем он вырос, Миша начал искать его в более приземленных вещах. В итоге получилось так, что Гребенщиков и Цой продолжали расти, а Науменко расти перестал. В какой-то момент он пошел по пути наименьшего сопротивления».
О таких переменах в жизни Майка никто из его поклонников даже не догадывался. Личную «эволюцию» лидера «Зоопарка» мне довелось наблюдать воочию и, безусловно, это были яркие впечатления. В ноябре 1988 года я столкнулся с Майком в артистической гримерке Лужников. Это случилось во время эпохального концерта памяти череповецкого рок-барда Саши Башлачёва, который за несколько месяцев до этого выбросился из окна ленинградской съёмной квартиры.
Приехав с Шевчуком в Москву на «пьяном поезде» из Ленинграда, Науменко целый день пытался восстановить первый куплет «Старых ран», с которых «Зоопарк» планировал начать программу. Но, видимо, такая стояла погода, что вспомнить слова собственной песни Майк так и не смог. Мне кажется, что эта неудача с текстом надломила что-то у него внутри.
В это время я брал интервью у Юрия Наумова, у которого была общая гримерка с «Зоопарком». За пару минут до начала концерта открылась дверь, и в артистическое помещение с шумом ввалился Майк. Хмуро глянув на «чужаков», он со значением изрек, обращаясь к притихшим музыкантам: «Мастерство артиста заключается не в том, чтобы не забывать слова! А в том, чтобы не опаздывать на собственный концерт и не наблюдать выступление своей группы из зала!»
На сцене Науменко появился, слегка покачиваясь. В итоге академичное выступление «Зоопарка» перед восемью тысячами зрителей Лужников — в контексте яростной «Алисы», романтичного Цоя, пронзительного «Калинова моста» и неустрашимого Шевчука — сенсацией не стало.
Так случилось, что незадолго до мемориала Башлачёва группу покинул Андрей «Мурзик» Муратов. Причин было несколько, но главная из них состояла в том, что клавишник «Зоопарка» параллельно выступал и в составе группы «ДДТ». На Майка такое «раздвоение личности» его музыканта влияло крайне негативно. В итоге квинтет превратился в квартет, и, как показалось мне вначале, не очень много от этого потерял.
В то время «Зоопарк» было принято считать самой гастролирующей группой ленинградского рок-клуба. Песни Майка, известные в регионах еще с начала восьмидесятых, и сумасшедший тираж пластинки «Белая полоса» сделали этот рок-состав максимально востребованным. «Сидевший» на домашнем телефоне директор группы Сева Грач едва успевал отмечать в блокноте даты новых концертов.
Особенно интенсивным выдалось лето 1988 года. Конец мая — фестиваль в Минске, в июне — несколько концертов в Воронеже, затем — выступление в Колпашево на 50-летии города, ознаменовавшее собой начало сибирско-дальневосточного тура.
По мнению музыкантов, одно из самых удачных выступлений случилось во Владивостоке. На страницах изысканного дамского фанзина «Штучка» был опубликован искрометный репортаж из «Матросского клуба», где, судя по статье, царил «сплошной драйв и угар».
«Живой „Зоопарк“ — что ожидали, то и увидели, — комментировала журналистка Лина Курятникова дальневосточный дебют Майка. — Песня „Дрянь“ лично на меня со сцены произвела такое впечатление, которое никогда не производила в записи... Публика пришла исключительно врубающаяся, и вела себя, как положено, вызывая недовольство комсомольских работников. Все время ломалась аппаратура, а народ постоянно скандировал: „Уездный город N“!»
Затем был концерт в Хабаровске, но этот город оказался интересен совсем другими событиями. Во-первых, ребята из местного рок-журнала Underground взяли у Майка развернутое интервью, которое впоследствии очень пригодилось в работе над книгой. Во-вторых, на саундчеке к музыкантам подошел неприметного вида сержант Советской армии. То был Леонид Бурлаков — молодой поэт и, в недалеком будущем, продюсер группы «Мумий Тролль». К 1988 году Лёня уже написал будущий хит «Новая луна апреля», и теперь проходил в Хабаровске воинскую службу.
«Я по-наглому попросил Майка о личной встрече, — вспоминал Бурлаков. — На следующий день по его приглашению приехал в гостиницу к десяти утра. Последовавшие два часа я запомнил на всю жизнь. Примерно так я себе и представлял типичного питерского интеллигента, терпеливого и прекрасно меня понимающего.
Помню каждое слово, каждый его ответ. Например, мой первый вопрос был: „А как Борис Гребенщиков пишет свои песни?“ Любопытно, что в самом конце беседы Майк набросал мне список музыки, обязательной к прослушиванию. Там были практически все альбомы Velvet Underground, концертные диски Леонарда Коэна и Марка Болана, а также одна из пластинок Патти Смит...»
После Сибири и Дальнего Востока у группы состоялись концерты в Киеве. «Аншлага не было», — сквозь зубы цедил продюсер Роман Альтер, не очень любивший вспоминать об этих выступлениях в политехническом институте. И в чем-то понять его можно.
Яркостью шоу «Зоопарк» никогда не отличался, а уход артистичного Мурзика ослабил не только плотность звука, но и визуальную составляющую в целом. К тому же резко снизился внутренний темп концертов — у Майка появилась дурацкая привычка в самый разгар выступления настраивать свою гитару.
Он мастерски создавал иллюзию, что знает о музыке значительно больше, чем зрители могли услышать из самопальных динамиков местных Домов культуры. И если в провинции такие трюки прокатывали, то в родном Ленинграде натренированная публика кричала Майку из зала: «Давай, кончай лабуду! Все равно на гитаре играть не умеешь!»
«Репетиционного процесса в группе практически не было, — сокрушался гитарист «Зоопарка» Александр Храбунов. — У меня почти все соло и рифы были сочинены в студии».
Но это было еще полбеды. Как чуткий художник, Науменко понимал, что уже несколько лет у группы нет нового альбома, и осознание этого факта вызывало у него бесконечную грусть. Одна из причин была технической — записываться «Зоопарку» было положительно негде. Студии Андрея Тропилло и Панкера перестали функционировать, а сотрудничество с государственными структурами («Мелодия», Дом Радио и т.д.) выглядело печальным.
«Приходит в студию группа „Зоопарк“, старые, грязные, рок-н-рольные мужики, — откровенничал Майк в одном из интервью. — Нам дают девушку. Лет пятидесяти. Может быть, ей даже сорок пять — мы не спрашивали. Короче, она, возможно, хорошо запишет симфонический оркестр. Но, как записать барабаны, она не знает. Нам приходилось самим крутить ручки, которые она должна была крутить в студии, которую мы видели впервые». <...>
В этот период Науменко, безусловно, чувствовал, что «Зоопарк» уверенно топчется на месте — без нового звука и свежих аранжировок. Порой музыканты предлагали своему лидеру какие-то робкие идеи, но Майк от них всегда отмахивался. То ли идеи не нравились, то ли репетировать было лень. Непонятно...
«Мы на творческие темы не очень часто в группе говорили», — признавался мне впоследствии барабанщик Валера Кирилов.
Вдумайтесь, люди, какая печаль стоит за этими словами...
«Я не раз говорил Науменко, что, делая ставку на Шуру Храбунова, он ставит только „на одну монету“, — вспоминал позднее приятель Майка Борис Мазин. — Далеко не все композиции получались у него хорошо. Эти разговоры мы вели все время.
Последняя беседа состоялась по поводу песни „Женщина“, которая в электрической версии превратилась в жесткий кабак... Я очень любил ее текст, но со сцены слов не было слышно вообще. По этому поводу нам стало крайне сложно общаться друг с другом. И один раз я здорово получил по шапке, когда Майк выслушал мои мысли, а потом спросил: „Ты хотя бы один хит в жизни написал, чтобы давать мне советы?“ И все
А. Кушнир
.
Комментарии (0)