Официально было оповещено, что в Петербурге появилась холера. Один человек уже умер и трое больных. От этого известия так сжалось сердце! Как тут не тревожиться за всех тех, кого любишь! Сколько удручающего в этом понятии — эпидемическое и заразное заболевание, и какая безмерная печаль охватывает душу!
Петербург охвачен волнениями. Народ, недовольный строгими мерами против холеры, взбунтовался. Подсчитано — вчера в бунтах участвовало около 7000 человек. Они разбивали двери больниц, вытаскивали зараженных, крича при этом, что никакой эпидемии нет и что все эти меры предпринимаются лишь для того, чтобы досаждать народу. Отсутствие в городе Императора и почти всех властей, которые находятся с ним в Петергофе, еще больше усугубило недовольство.
Холера сильно разрослась.
В городе почти не осталось дома, в котором не было бы больных.
Люди стали верить, что эпидемия действительно есть, только тогда, когда это касается их лично. Так уж они устроены.
В день погибало по 800 человек. Без сомнения, скопление во время бунтов больших народных масс, приступом бравших больницы, способствовало стремительному распространению болезни. Почти все Острова были защищены кордоном, и что касается нас, мы очень счастливы, ибо из наших никто не заболел. Но Господи, какое это было время! Ежедневно узнавать о смерти кого-нибудь из тех, кого еще совсем недавно видел совершенно здоровым, постоянно трепетать за всех, кого любишь!
Дарья Фикельмон
1831 г.
С начала года весь Петербург был охвачен повальной эпидемией. Снова грипп, как и два года назад, но гораздо шире и коварнее.Маскарад 1-го января - блистательнее, великолепнее, чем когда-либо, с ужином в Эрмитаже, истинная феерия, не поддающаяся описанию, - стал для меня последним удовольствием. С того времени я ухаживала за больными: сначала за Элизалекс, перенёсшую тяжёлую форму гриппа; затем за Фикельмоном, Maman, которая также очень сильно страдала; потом заболели Аннет, тётя Нина, все мои слуги. Одним словом - сплошная напасть. В городе насчитывалось 150 гриппозных. Почти все из наших уже выздоравливают
Дарья Фикельмон
21 января, 1831 г.
Пушкин прибыл из Москвы со своей женой, но вовсе не желает ее показывать. Я видела ее у Maman. Это очень молодая и прекрасная особа, стройная, гибкая, высокая, с лицом Мадонны, чрезвычайно бледным, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, с не то чтобы косящим, но неопределенным взглядом, нежные черты, красивые черные волосы.
Он сильно в нее влюблен; рядом с ней еще более бросается в глаза его некрасивость, но когда он заговорит, забываешь о тех недостатках, которые мешают ему быть красивым. Он говорит так хорошо, его разговор интересен, без малейшего педантизма и сверкает остроумием.
Дарья Фикельмон
2 июня, 1831 г.
Поэтическая красота мадам Пушкиной до глубины волнует мое сердце. Во всем ее облике нечто туманное и трогательное. Эта женщина не будет счастлива, я в этом уверена! Ее чело отмечено печатью страдания. Теперь всё улыбается ей, она совершенно счастлива, и жизнь представляется ей блестящей и радостной; и все же голова ее никнет, а все ее существо как будто говорит: «Я страдаю!» Но и какая же трудная судьба ей выпала — быть женой поэта, причем такого поэта, как Пушкин!
Дарья Фикельмон
17 ноября, 1831 г.
Произошло событие, похожее на плохой роман. Супруги Обресковы женаты 12 лет и были примером образцового супружества. У них пятеро детей, а большая взаимная нежность и привязанность, казалось, обещали им долгое счастье. Несколько месяцев назад Обресков был назначен гражданским губернатором в Вильно. Он уехал один, а жена, кажется, из-за болезни ребенка осталась здесь, абсолютно спокойная, ничуть не сомневаясь в проверенном жизнью чувстве своего мужа. Увы! Бедная женщина! Скоро другая завладела им — полька, движимая, без сомнения, надеждой через него быть полезной своим соотечественникам. Она пустила в ход весь арсенал обольщения, чтобы приобрести власть над губернатором. Надо сказать, что полностью преуспела в этом, и скоро он стал ее послушным политическим орудием. Тогда Обресков был отозван. Супруга, введенная в заблуждение его нежными письмами, с радостью ждала его возвращения, но едва он сошел с экипажа, как тут же заявил ей, что разлука изменила его чувства и он больше не любит ее, а полюбил другую и что впредь не желает иметь с ней ничего общего. Через некоторое время он узнает, что его переводят в другую губернию; заподозрив жену в том, что она выхлопотала это новое назначение, осыпает ее упреками и заявляет, что навсегда покидает ее, оставляет ей детей и более не желает слышать о них.
Дарья Фикельмон
2 июня, 1832 г.
Вечером в придворном театре состоялся спектакль «Мальвина». Я сидела между престолонаследником и принцем Ольденбургским — скучной особой, из которой слова не вытянешь. Цесаревич красивый, как ангел, довольно застенчивый, не особенно разговорчивый; пока еще трудно судить о его уме, но в его чертах отпечаток доброты и кротости. Его маленький пятилетний брат Константин напоминает Нерона. У него одно из самых горделивых и строгих лиц, когда-либо созданных природой; этот ребенок никогда не улыбается. Он и воспитывается на военную ногу, и вместо того, чтобы смягчать это маленькое существо, его целиком выковывают из железа и стали. Самое большое удовольствие ему доставляет стрельба из пушки, что он делает, не моргнув глазом
Дарья Фикельмон
27 июля, 1832 г.
Вчера у нас был первый в сезоне большой раут, который прошел совершенно блистательно и имел огромный успех. Зала настолько красива, вид ее столь величествен, что подобного рода собрания очень эффектны в ней. Общество пока лишено своего лучшего украшения, поскольку почти все молодые дамы еще не выезжают. Однако самой прекрасной вчера была Пушкина, которую мы прозвали Поэтической, как из-за ее супруга, так и за ее небесную и несравненную красоту. Это образ, возле которого можно оставаться часами как перед совершеннейшим творением Создателя!
22 ноября, 1832 г.
С начала года весь Петербург был охвачен повальной эпидемией. Снова грипп, как и два года назад, но гораздо шире и коварнее. Маскарад 1-го января — блистательнее, великолепнее, чем когда-либо, с ужином в Эрмитаже, истинная феерия, не поддающаяся описанию, — стал для меня последним удовольствием. С того времени я ухаживала за больными: сначала за Элизалекс, перенесшую тяжелую форму гриппа; затем за Фикельмоном, Катрин, Maman, которая также очень сильно страдала; потом заболели Аннет, тетя Нина, все мои слуги. Одним словом — сплошная напасть. В городе насчитывалось 150 гриппозных. Почти все из наших уже выздоравливают, но насморк и слабость еще долго продолжаются. Виктория тоже не избежала сей участи, серьезно прихватило Лобковица, а также и Кайзерфельда. Между тем желание развлекаться одержало верх, и балы снова возобновились. Позавчерашний в Департаменте Уделов был дивным. Императрица, словно двадцатилетняя, — молодая и прекрасная, Император стал еще краше и в хорошем настроении. Натали Строганова, приехавшая из Варшавы проведать родителей, растеряла грацию, элегантную осанку и молодость; выражение досады — увы! — возмещает все это. Князь Горчаков ухаживает за ней так, как это делалось в былые времена, — открыто и не таясь. Наши теперешние молодые люди окутывают глубокой таинственностью любое чувство восхищения женщиной, словно боятся унизить себя откровенным его проявлением, поскольку гордость для них превыше всего. У князя Горчакова, имеющего репутацию героя и любезного человека, довольно пригожая осанка, но ужасно некрасивое лицо, грубая физиономия и неопрятный вид. Я нахожу Пьера Палена неизмеримо красивее и привлекательнее, хотя он и старше его. Генерал Мейендорф также в ореоле славы и храбрости, однако он моложе и намного красивее. У него некая изысканность в осанке и изящные черты лица, но в этом отношении он значительно уступает Лобанову.
21 января, 1833 г.
Комментарии (0)