– Я как автор могу заблуждаться, но мне кажется, что эта картина не устарела по всему – и по приёмам, и по смыслам, которые там есть. До этого я снял две картины и, честно говоря, даже закрадывалась мысль, что, может быть, я зря сменил профессию архитектора на профессию режиссёра. Потому что, хотя я и имел призы за снятые картины, но не чувствовал того, ради чего это стоило затевать, не чувствовал, что я снимаю кино. И только уже в процессе съемок «Зеркала для героя» у меня появилось ощущение, что ради этого стоило морочиться.
История возникновения фильма замечательная. У меня в плане была третья картина на Свердловской киностудии, и была неплохая идея: молодые ребята-новобранцы едут в часть, такое роуд муви в поезде. Договорились с очень известным драматургом, он написал историю, я уже в запуске, есть сроки. Приезжаю в Москву к автору сценария, он мне читает текст, – и я оказываюсь перед выбором: он маститый драматург, я, в общем, ещё никто, но осознаю, что если соглашусь, назад уже дороги не будет, а я понимаю, что – нет. Я набираюсь смелости, говорю ему, он охотно соглашается: он сам чувствует, что это немножко не то, что я хотел.
А незадолго до этого мне главный редактор Свердловской киностудии Леонард Толстой дал почитать повесть Рыбаса, которая так и называлась: «Зеркало для героя». Там не было повторяющегося дня, но был сам момент попадания людей в 1949-й год. У меня в голове эта история крутилась. И я, буквально выйдя за дверь этого маститого драматурга, ломанулся в Госкино, где был замечательный председатель Николай Яковлевич Сычев, которому я благодарен по гроб жизни. Пробиваюсь к нему на приём, он меня принимает, и я ему начинаю рассказывать эту историю из «Зеркала для героя», что-то придумывая по ходу. И дальше – как такие магические моменты в жизни возможны, это называется судьба или какой-то промысел, – он мне говорит: «Хорошо, я тебя запускаю. В эти же сроки уложишься? В эти же деньги уложишься?» – я отвечаю: «Да». Он сказал: «Я тебя запускаю, принесите заявку», – ведь надо было соблюсти формальности.
И я от него несусь к Наде Кожушаной, начинаю ей рассказывать эту историю. Ну, она никогда ничего с восторгом не воспринимала. Но буквально через несколько дней Надя звонит: «Приезжай». Я приезжаю, она меня встречает словами: «Только не говори "нет"! Только не говори "нет" сразу!» И рассказывает, что придумала принцип повторяющегося, зацикленного дня. И всё: я понял, что кино есть. Идеи зацикленного дня до фильма «Зеркало для героя» в кино не было никогда. Надя Кожушаная придумала новый драматургический приём, это её заслуга. Потом в «Дне сурка» у нас это стырили – причём тут даже вопросов нет, что стырили, потому что наше кино было известным, оно показывалось на разных фестивалях.
В общем, такая цепь совершенно магических событий. Плюс я до этого Колтакова снимал, и у меня не было сомнений, что он должен играть в этом фильме. Потом я познакомился, работая у Никиты Михалкова на «Родне», с Иваном Бортником, и тоже хотел его снимать. У меня была эта пара, и мне не нужно было делать больше никакие пробы. И был город Донецк.
И дальше – тоже с приключениями всё шло. Это была первая картина, которую я снимал на плёнку Kodak. Тогда Kodak привозили из-за границы, это тоже свои приключения. Но главное, что я тогда понял, что делаю кино. Надо было для просмотра материала договариваться с кинотеатром, там плёнку смотрели без звука и монтажа всей съемочной группой. И тогда, во время просмотра, у меня появилось замечательное ощущение, что это то самое.
Мучились с финалом. Мы с Надей даже поругались на этой почве и несколько лет не общались. Она придумала какие-то свои варианты, по-своему любопытные, перестроечные, где герой закапывал отца… Я говорю: «Нет, Надя». И мы с ней даже поссорились. Что характерно, когда мы с ней были в этой долгой размолвке, мне приснился сон, что мы встретились, плачем, обнимаемся, просим друг у друга прощения… чуть ли не в слезах проснулся. Я не слишком сентиментален, но это было очень пронзительно. И буквально на этот или на следующий день была какая-то передача на телевидении про Свердловскую киностудию. Я прихожу – и она там. И мы за кулисами с ней помирились, обнялись. Можно сказать, сон реализовался. И вскоре она ушла в мир иной. Слава Богу, что мы до этого успели помириться, иначе мне было бы тяжело.
Так вот, я снимаю кино, а финала нет. У нас предпоследний съемочный день, мы снимаем в 150 километрах от Донецка сцену субботника. И всё хорошо, только на меня вся группа смотрит, потому что знает, что финала этой истории нет.
А там у нас была игровая машина «Победа», которая оказалась живучей необыкновенно: она у нас в кадре переворачивалась из дубля в дубль. Я с каскадёрами на ней возвращаюсь в Донецк. Завтра последний съемочный день, и есть 150 километров, чтобы придумать финал. Терриконы, закатное солнце, всё красиво, машина едет… я в полном ужасе, потому что финала нет. Сколько времени прошло, а как будто вчера всё было… И вот уже замаячил Донецк – и вдруг я просто увидел все кадры. Подсознание – оно же у нас, как компьютер, работает – выстрелило это всё в стрессовой ситуации за 10 минут до Донецка: герой приходит и видит самого себя, и тот его видит – и всё сложилось. Приехал, группе рассказал, устроили аплодисменты. На следующий день сняли эту сцену, и фильм был готов.
Эта картина принесла мне славу, после неё я стал известным режиссёром, она пользовалась популярностью. Ко мне не было отбоя от журналистов, все хотели интервью. Через некоторое время (были уже мощные либеральные потоки) один уважаемый редактор одного известного журнала где-то написал, что этот фильм льёт воду на мельницу сталинизма. И как отрезало! Я стал временно нерукопожатным.
Но для меня это на самом деле тогда уже не имело значения. Моё личное отношение к фильму сформировалось, потому что я снимал его для своих родителей. У меня там герои одеты, как одевались мои папа и мама (я показывал художнику по костюмам фотографии моих родителей). Боря Галкин, игравший отца Сергея, был одет, как мой отец. Я снимал для родителей и этого поколения, которое тогда вычёркивалось из социума, им как бы говорили: «Вы все виноваты, при вас эти злодейства творились». Это невероятно убогая формула – «вы все виноваты, не только Сталин, а всё ваше поколение». А я смотрю на эти фотографии – там сидят мама и папа, они живут нормальной человеческой жизнью, любят друг друга, у них есть дети. Они ведут себя с достоинством, они ни на кого не настучали.
Комментарии (0)