Зато при жизни Вити по странному стечению обстоятельств я неожиданно почувствовал в нем тайного киномана. Во время съемок “Ассы”, уже после того как я забраковал, а потом разбраковал кандидатуру Цоя, я вдруг вспомнил то, чего не вспомнил во время “смотрин” на “Мосфильме”. Оказывается, я не только видел Цоя раньше, но и имел достаточно лестное мнение о его “киногенических” данных. Рашид Нугманов учился у меня на казахском курсе во ВГИКе и стал проситься в Ленинград на съемки курсовой работы. “Что за необходимость такая?” — возмущался я, потому что надо было оплачивать командировку и весь курс остался бы без денег. А он говорит: “Там в одном подвале есть кореец, он кидает лопатой уголь в топку и поет песни в своей кочегарке”. Я ему говорю: “Наверняка в Москве можно найти до фига корейцев, которые кидают уголь лопатой в подвалах и чего-то при этом поют”. Он посмотрел на меня как на придурка, тайно уехал в Питер и показал мне потом материал (короткометражка “Йя-хха!”, снятая с оператором Алексеем Михайловым). Тогда я впервые и увидел Цоя, и он поразил меня исключительной артистической фактурой личности, когда кидал этот уголек и чего-то напевал там под гитарку. Как в Жане Габене чувствовалась природная мощь артистизма, когда он просто стоит, руки в карманах, ничего не делает, а вокруг сияет колоссальная артистическая аура. Вот это я увидел у Цоя в фильме Рашида — и благополучно об этом забыл, когда Африка привел Витю на “Мосфильм”. И что было очень трогательно — потом, после “Ассы”, Витя стал ходить к нам во ВГИК на лекции, а я сказал Рашиду: “Держись за него двумя руками”. И у них вышел прекрасный тандем, они подружились. Еще до “Иглы” сделали постановку у нас на курсе “Отцов и детей” по Тургеневу. Как сказали бы сейчас — арт-хаусная версия. По сути это был форменный дурдом, но это был завораживающий дурдом, а Витя играл там Базарова совершенно грандиозно. При этом он не шевелил практически ни единой мышцей лица, и это производило совершенно завораживающее впечатление.
С творчеством Цоя меня очень всерьез знакомил Африка (Сергей Бугаев). Он приезжал на съемки “Ассы” всегда с кассетой и говорил: “Вот, Витя записал новую песню, сейчас послушаем”. А Паша Лебешев, оператор нашей картины, каждый раз громко возмущался, кричал: “Я под это есть не могу!” И мы с Африкой уходили за угол, и он мне давал слушать. Именно в те времена были написаны практически все песни “Черного альбома”. Но и в “Ассе” поначалу Виктор Цой не то что не предполагался, а я его изначально просто выгнал. Замечательная история!
Когда я познакомился с Африкой и задумал “Ассу”, я попросил найти мне какую-нибудь группу. Тогда я еще ничего толком не понимал в молодежной субкультуре, я был очень взрослый и очень серый. Известный советский кинорежиссер, лауреат государственных премий. Считал, что дома можно слушать только Малера, и я его слушал. А вот это (рок и т.д.) я не то что не понимал, а вообще об этом ничего не знал.
И прошу я, значит, Африку привести мне какую-нибудь группу. Он говорит: самых лучших приведу. Я объясняю: мне все равно — лучшие, худшие, я по лицам будут выбирать. И он привел мне на “Мосфильм” всю группу “Кино” в мое кино. Я им объясняю: вы, ребята, не обижайтесь, но кино — дело такое темное, я сейчас на вас посмотрю и по лицам выберу. Они на меня, конечно, посмотрели с большим подозрением: мол, как это, ИХ — “по лицам” выберут?! Мне “Густав” (Георгий Гурьянов) очень понравился. А мимо Вити Цоя несколько раз прошел и сказал в итоге: “А вам не надо, спасибо”.
Африка меня тихо позвал в коридор и заговорщически начал нашептывать: “Вот этот кореец — это же Цой!” Я не понимаю: “Какая мне разница, какая у него фамилия?! Я же не по фамилиям, не по музыке и не по вокальным данным выбираю, а по физиономиям! Я же это объяснил! Зачем мне кореец, Африка?..” Он на меня, конечно, посмотрел как на безумца.
На следующий день мы с Африкой поехали в Ленинград, и он мне говорит: “Пойдем послушаем”. “Кого?” — спрашиваю. “Корейца” — он не стал говорить — Цоя, потому как знал, что меня эта фамилия страшно раздражает. И тут я включился в странную историю: мы бегали полночи из одного ДК в другой, а Цой таинственно перемещался на машинах, потому что его не пускали то в один ДК, то в другой.
Я вдруг увидел себя со стороны в толпе каких-то безумных идиотов, которые бегут по городу, по лужам, все разбрызгивая, в дерьме, в грязи, от одного дворца культуры к другому, чтобы только попасть на концерт какого-то корейца! И подумал: не ущипнуть ли мне себя? Наконец мы оказались в немыслимой развалюхе — грязной, пыльной, с разломанными сиденьями. Люди спотыкались, падали, толпились, взбирались на эти сиденья, плотно забив собой все пространство у сцены. В зале стоял невообразимый гул. И тут начался… совершенно изумительный концерт Вити, на котором мы уже и познакомились по-человечески.
К тому времени я был уже очень взрослый и очень трудновоспитуемый человек. Процесс моего художественного развития по подвалам происходил только в силу исключительной творческой мощи произведений, на которые я там наталкивался. Можно было сколько угодно бить меня по голове палкой и говорить, например, что Цой — это Цой, мне это было до лампочки. Но когда я попал на этот странный концерт и услышал Цоя, я совершенно обалдел. Я подошел к нему и говорю: “Вить, давай, это, договор заключим…”
Не могу сказать, что после “Ассы” я как-то особо проникся к русскому року, но все-таки какие-то связи возникли. Я много слушал Борю Гребенщикова, мы очень дружили с Сергеем Курехиным, он меня образовывал как мог, мы много разговаривали о “Поп-механиках”, потом я их смотрел, потом он писал музыку к “Трем сестрам” у меня. Мы стали действительно очень близки, хотя ни разу в жизни я не пытался примазаться к их художественным достижениям, хотя кто-то и говорил, что Соловьев на старости лет, мол, присосался как клоп к Ленинградскому рок-клубу. Но я был очень восхищенный “клоп”, потому как считаю, что эта полоса питерского рока, к которой принадлежит и Витя Цой, дала белому свету некоторое количество абсолютных шедевров. Вся сила Вити, Бори Гребенщикова, Сережи Курехина, Тимура Новикова, Африки не в том, что они были “рок”, а в том, что этот рок состоял из художественных индивидуальностей исключительной силы и мощи.
С тех пор что-то произошло с художественной генетикой нации. Шедевров больше не рождает не только рок-тусовка. На наших глазах авангардное искусство вдруг превратилось в соцреализм нового времени, а многие из современных авангардистов напоминают мне удачливых приспособленцев-комсомольцев, довольных своей жизнью. Процветает конформизм. Это размывает волю и порождает творческое бесплодие. Нет ни нового Тарковского, ни нового Тимура Новикова, в конце концов, ни нового Цоя.
Я не знаю, что было бы с Витей, если бы он на том повороте под Ригой обманул смерть. Конечно, хорошо было бы увидеть сейчас его, убеленного сединой на висках… Но можно ли представить старенького Пушкина, прогуливающегося с тросточкой по Летнему саду? Ерунда какая-то. Это — рок. Хотя я до сих пор не могу представить, что нет и Сережи Курехина, и не будет уже никогда большого цикла русских опер, которые он задумал для Большого театра, и этого уже никто не напишет…
Витя Цой был феноменально жизнеспособен. Возможно, он был бы связан сейчас больше не с рок-музыкой, а с кино — не зря ведь он именно так и назвал свою группу: “Кино”.
Комментарии (0)