Алла Парфаньяк была такая знаменитейшая женщина Москвы. Таких женщин было несколько за всю историю московской такой, что ли, культурной богемы. Вот все знают, что в свое время Лиля Брик могла такие чудеса с мужчинами производить, разных возрастов, разного ума, разного таланта. Что-то невероятное с ними делалось, когда они видели Лилю Брик. И такой же женский шлейф оставляла за собой в жизни московской интеллигенции и богемы Алла Парфаньяк. Тут надо сказать, что ее первым мужем был не кто-нибудь, а Николай Афанасьевич Крючков. А тут Михаил Александрович, который никак не мог выбраться из ролей «кушать подано»… В кино уже что-то получалось, а в театре – «кушать подано». А Алла была в этом же театре, и он влюбился в нее.
И дальше он… у него самовключался этот немыслимый механизм победителя. Ну с какого перепуга Михаил Александрович Ульянов со своим «кушать подано» мог победить Крючкова, великого дирижера Силантьева? Но он победил и стал мужем Аллы Парфаньяк и всю жизнь с удивительной признательностью относился к своей победе. Хотя Алла Петровна была человеком, который мог смирить страсти Ульянова. Я сам видел, как это происходило в жизни, как менялся Михаил Александрович на глазах, когда они были вместе с Аллой.
* * *
Они у меня снимались вдвоем в картине «Дом под звездным небом», поэтому я имел возможность наблюдать это своими глазами. Какая перемена происходила с Михаилом, когда рядом была Алла! Я на самом деле не знаю, но у меня создалось такое впечатление, что Аллу он боялся. Михаил Александрович, который ничего в жизни не боялся, очень боялся Аллу. И вот он, с его невероятной страстью к тому, чтоб забыться и выпить, и с невероятной страстью к Алле, в то же самое время полюбил выпивать вместе с Папановым. Это была театральная катастрофа в Москве, когда запивали Михаил и Анатолий, потому что закрывались практически два театра. Они уже к тому времени были звездами – каждый своего театра. Закрывался Вахтанговский театр, так как исчезал Михаил, и закрывался Театр сатиры по той же причине. Они очень ласково, дружно, весело и невероятно художественно выпивали.
* * *
И вот однажды они начали выпивать в квартире Ульянова. Это легенда. Я там не был, но в эту легенду я верю. Тот, кто ее рассказывал, верил в нее. Они выпивали, и Алла Парфаньяк высказала свое редкое неудовольствие этим самым. И тогда два этих персонажа артистической жизни вот такими вот дюймовыми гвоздями… забили Аллу в туалете и ушли дальше пьянствовать. И в течение суток Алла пыталась выбраться из этой неволи. А эти безумствовали и пили… Потом ему действительно становилось легче на душе, когда он выпивал с Папановым. Да и вообще, я к ним бы и сам третьим пристроился с такой радостью на всю жизнь, потому что я представляю себе степень удовольствия выпивания в их компании.
Вот так бы все это и продолжалось – а это мне уже рассказал сам Михаил Александрович, – если бы не один эпизод. Однажды после какого-то выпивания он почувствовал на ноге, на щиколотке, там, где брюки кончаются, что-то холодное. Он не сразу понял, что это. Он открыл глаза и увидел колесо трамвая. То есть он поскользнулся, упал, и на него уже наехал трамвай. Но каким-то чудом он остановился в миллиметре и не переехал Ульянову ногу. И вот Ульянов говорит, что в тот момент у него что-то в голове прояснилось раз и навсегда: «Я понял, что либо под трамвай, либо дальше жить. Я, не будучи совсем уж дурак, выбрал второе». И вот за всю свою жизнь, а дружили мы лет тридцать, я был у него на всех торжествах и не видел его ни разу не то что выпившим, а чтоб он выпил хоть одну рюмку водки. В таких случаях в девяноста девяти процентах из ста все становятся жуткими ханжами, говорят: «Как отвратительно, что ты пьешь» – это обязательно бывший пьяница. Он с таким удовольствием наблюдал, как люди выпивают, и наблюдал за этим не с ханжеской завистью. Я ему несколько раз говорил: «Михаил Александрович, ну хоть одну рюмочку…» Он говорил: «Забудь. Я забыл, и ты забудь. Рюмочку я с тобой никогда в жизни поднимать не стану». И у них с Папановым началась очень смешная борьба за здоровье.
Михаил Александрович поселился уже здесь, на Пушкинской, рядом, и стал бегать по утрам. В спортивном костюме он бегал по переулкам Арбата. А Анатолий Дмитриевич, который до такого не опускался, чтобы бегать в борьбе за собственное здоровье по переулкам, выходил заранее на балкон и ждал, когда мимо дома, где он жил (а были они соседями), побежит Ульянов. Когда бежал Ульянов, он ему совершенно неожиданно кричал: «Мишка! Мишка!» А тот не поворачивал даже головы. Потому что знал, что эта экзекуция повторялась очень часто. «Мишка! Мишка, не дури, от смерти не убежишь! Куда ты, куда? Брось это, Мишка!» Но Ульянов не бросал. И вот одновременно с этой живой жизнью у этого живого человека, у Михаила Александровича, вдруг в связи с тем, что он сыграл Председателя, стала образовываться какая-то невероятная другая жизнь, в результате которой он стал не только народным артистом СССР, но сразу стал членом всех художественных, попечительских советов, и к тому же еще и лауреатом Ленинской премии. По тем временам в СССР эта премия была почти такой же крутой, как Нобелевская премия.
Он был, представляете себе, лауреатом Ленинской премии! А дальше он стал вообще невозможным человеком. Его избрали в ЦК КПСС, но не просто туда, а в ревизионную комиссию ЦК КПСС. То есть страшнее Михаила Александровича нельзя было придумать никакого административного персонажа. Он обладал правом ревизионной деятельности по отношению к деятельности ЦК КПСС. Но тем не менее он как-то говорил: «Да тут много у нас сейчас ненормального». Вот опять очень странно. Он сам понимал, что это какой-то бред – одновременно лежать под трамваем и стать заместителем председателя ревизионной комиссии ЦК КПСС. Какой-то бред! И эти несоответствия слона с ума могут свести, но не Ульянова. В нем всегда жило исключительное нравственное здоровье мужчины. Вот с тем абсолютно спокойным достоинством, с которым он осуществлял обязанности члена этой комиссии, с тем же спокойным мужественным достоинством он осуществлял свои обязанности ведущего актера Театра Вахтангова, ведущего актера советского и российского кино.
* * *
Вот это все вместе как-то в нем не убило человека. Ну как? Ну ясно, что это такая гремучая смесь, которая и слона убьет. Она из слона может сделать такого административного идиота. Ничего подобного! Абсолютно нормальный человек. И вот когда я начал снимать свою дипломную работу «Егор Булычов и другие», произошла такая история. Я вот снял чеховскую картину «От нечего делать», и как бы она кому-то там понравилась. И после этого я пришел к себе в родное объединение ко Льву Оскаровичу Арнштаму, а после того как уже закончил, к Борису Григорьевичу Гребневу. Они говорят: «Ну давай, чего ты делать хочешь?» Я говорю: «А чего думать? Мне думать нечего. Я вот сейчас Чехова сделал, вроде как не совсем хреново получилось, и имеет хоть какой-то… Мне Митта сто пятьдесят грамм поставил – ему понравилось. Имеет уже какой-то общественный резонанс положительный. Давайте я сниму „Вишневый сад“ Чехова. Давайте, я знаю, как его снимать, я знаю, я все знаю про „Вишневый сад“».
А тогда был огромнейший кинематографический начальник Баскаков. Такой мрачный, красивый, очень волевой человек, с которым дружил наш главный редактор Борис Кремнев. Он говорил: «Ну давай я прокачу, расскажу эту идею, может, он и поддержит». И Кремнев рассказал, что вот Соловьев хочет ставить «Вишневый сад». На что Баскаков сказал: «Что за бред? Молодой человек только закончил ВГИК. Какой „Вишневый сад“? Кто там чего продал? Какой там Гаев, какой Лопахин, что за ерунда?» А был 1968 год… «Вот я сейчас был в Париже, – сказал Баскаков, – и я видел революционное волнение французской молодежи. Это была очень мощная революционная молодежь. И там еще черт знает чем все закончится во Франции». Во Франции потом все закончилось хорошо, у Баскакова – не очень. «И вот там на Елисейских Полях я видел огромную очередь в театр. И народ этот шел смотреть пьесу „Егор Булычов и другие“. Вот я понимаю. Вот это… Но для молодого человека… Там же его ровесники на улицах бьются за будущее Франции. Но для молодого человека это хоть какая-то идея». Гребнев ко мне пришел и говорит: «Старик, вот понимаешь, как среагировали на твое желание поставить „Вишневый сад“». Я говорю: «А что мне делать? Я не люблю Горького». Он говорит: «Да кто тебя спрашивает, любишь ты Горького или нет? Что тебе Горький? Мороженое, что ли? Он не мороженое, он Горький. Подумай, как вообще не то что там слизывать его, а подумай, как вставить его в круг твоих интересов. Потому что второго такого случая, чтобы тебе предложили после твоего „От нечего делать“ снять „Егора Булычова и других“, – такого второго случая не представится». Я думаю: наверное, он прав, и стал читать пьесу «Егор Булычов и другие». Это были муки ада. Я не мог дочитать ее до конца. Ну не мог. Потому что я запутывался в родственных связях. Кто кем кому приходится? Кто чей тесть, кто за кого хочет выйти замуж? Кто такой Достигаев по отношению к Булычову? Я ничего не понимал, ничего. Несколько раз я пытался дочитать пьесу до конца. Потом решил: нет, так дело не пойдет. Нужно купить листок ватмана и на нем начертить такую схему – кто кем кому приходится. Кто деверь, кто сноха, кто еще кто-то… И вот я этой хреновиной очень долго занимался. А потом я вдруг вспомнил, что есть же гениальный рассказ на эту тему у Льва Николаевича Толстого «Смерть Ивана Ильича». Что это такое потрясающее человеческое свидетельство того же самого процесса, который происходит с Булычовым. И нужно каким-то хитроумным способом идею поэтики «Вишневого сада» – такого что ли изменения времен, которого каждый человек может не чувствовать, но уже предчувствует, – связать с колоссальной, мощной, могучей поэтикой Льва Толстого в «Смерти Ивана Ильича».
И тут я вспомнил. Елки-палки! Вот бы Ульянова позвать! Вот бы Ульянова позвать!.. Вот Ульянов бы мне показал этот масштаб, который сильно раздвигает рамки этой пьесы Горького о том, что не на той улице я живу, до вот этой мощи сознания устройства мира, который предложил нам Лев Толстой в этом своем гениальнейшем сочинении. И я сказал Льву Оскаровичу: «Лев Оскарович, а вот поговорите с Ульяновым». А Михаил Александрович обожал Льва Оскаровича, потому что «Председатель» снимался в этом же объединении. И это смешно говорить… Это сейчас все говорят, что «Председатель» – это что-то такое возвышенное. Лев Оскарович был художественным руководителем этого объединения на картине «Председатель». Как художественный руководитель, он был обязан разбирать такого рода конфликты, которые были на картине «Председатель». Снимали они в каком-то селе, и Ульянов там жил. А Леша Салтыков тоже очень любил «снять груз с души», очень любил… А это было глухое село. Как и где ночью-то достать то, чем «снять груз с души»? И у них был там танк, на котором бабы пытались вспахать поле. И вот на этом танке ночью Леша Салтыков ездил куда-то за несколько километров за водкой! И районное начальство говорило, что это невозможно, потому что они снимают патриотическую картину, и вообще, танк – это символ нашей победы в Великой Отечественной войне. Потом, все спят, а они на грохочущем танке едут там куда-то через три часа за водкой. И вот Лев Оскарович звонил Салтыкову: «Леша, прекрати, свои там туда-сюда». Не знаю, выпивал ли Михаил Александрович тогда еще или нет, не знаю. Врать не буду, но не исключаю для себя, что они вместе даже ездили на этом танке за средствами для облегчения души. Вот такого рода у Льва Оскаровича были функции, а вовсе не функции того, что объяснить, как играть Председателя. Чтобы на танке за водкой не ездили. И вот Лев Оскарович говорит: «У тебя гениальная идея! У тебя гениальная идея взять Мишу на Булычова». И он, по-моему, сразу при мне позвонил Михаилу Александровичу. Тот говорит: «А кто это снимать будет?» – «Ну это такой, я тебе его потом покажу». Он говорит: «Нельзя, нельзя. Это должен снимать или Бондарчук, или…» Лев Оскарович говорит: «Миш, ну, обожди, он нормально все снимает. Я покажу тебе его картинку, он нормально снимает». И Михаилу Александровичу Лев Оскарович где-то в отделе показал «От нечего делать». Тот посмотрел и говорит: «Ну а чего, давай попробуем». И вот так мы с Михаилом Александровичем познакомились".
Комментарии (0)