«— В потоке восторженных отзывов на «Белорусский вокзал» был какой-то, вас поразивший?
— Ну какой там «поток восторгов»?!
За два года, что я снимал этот фильм, его закрывали четыре раза! Мы переписывали сценарий, перекраивали сюжетные линии...
— Картина сдавалась под новый, 1971 год. 30 декабря отвезли пленку в Малый Гнездниковский переулок, в Госкино. Собрался художественный совет — чиновники, редакторы. Я сидел за микшером, шла картина. Все полтора часа — ни звука в зале! Ни смеха, ни слез — ничего! Мертвая тишина!
— Обомлели?
— До этого я показывал картину на студии. Работники смотрели — у них живые реакции! А от такой тишины поседеешь.
Зажигается свет. Встает главный редактор, дама. Произносит: «Картина сложная. Обсуждать не будем, пусть решает руководство». Люди расходятся. Ни спасибо, ни до свидания. Я иду домой. Встречать новый год. 3 января — первый рабочий день. В 9 утра раздается звонок.
— «Это из Госкино. Заходите, в 11 будет обсуждение». Кладу трубку, поворачиваюсь к жене: «Вроде деньги заплатят». Это единственная надежда! Понимаете, как вопрос стоял? Оказывается, кто-то из больших людей посмотрел фильм на даче. Даже не представляю кто — может, Брежнев. А может, Гришин. А вы говорите — «восторженные отзывы»...
— В какой момент съемок вы поняли, что кино у вас получается?
— Да я и не сомневался. У меня был прекрасный сценарий. На голову выше, чем картина! Просто на голову! А артисты какие — ну, концерт! Оператор молодой, но безумно талантливый — Паша Лебешев. До этого мы с ним сделали черно-белую короткометражку «Ангел». Снята изу-у-мительно!
— «Белорусский вокзал» — великий фильм, на века. Тем удивительнее было вычитать в вашем давнем интервью: «Картина сделана топорно. Не отвечает уровню сценария и игре потрясающих актеров».
— Так и есть. Мы были еще не очень умелые. Плюс нервотрепка из-за бесконечных остановок фильма, когда казалось, что закроют нас навсегда, постоянная переделка сценария. Тем временем артисты сидели и ждали, пока мы что-то новое придумаем, потом у руководства утвердим... Да это пытка, а не творчество!
— Что вас заставили убрать из сценария?
— Там была прописана совершенно другая история. Фронтовые товарищи встречаются впервые после войны на могиле своего командира. Общий язык у них потерян, у каждого давно своя жизнь. Один — директор завода, второй — журналист, третий — бухгалтер, четвертый — слесарь.
Идут в ресторан. Молодая компания начинает до них докапываться, оскорблять. Драка. Фронтовики укладывают ребят и попадают в «обезьянник». В 50-м отделении милиции, где реально снималась эта сцена, они вспоминают, что в прошлом вообще-то десантники. Скручивают ментов и выходят.
— Худсовет все зарубил?
— К огромному сожалению. Нам сказали: «Вы что, обалдели? О такой сцене даже речи быть не может». Единственное, что от нее уцелело в фильме, крик Леонова: «Да здравствует свобода!» Остальное пришлось переделывать. И вместо драки герои лезут в канализацию, устраняя последствия аварии.
— До вас в этом сценарии увязли два режиссера...
— Нет! Я расскажу, как все было. В 1967-м на экспериментальной студии Чухрая мы с Лебешевым сняли «Ангела». Фильм осудили, на 20 лет положили на полку, а меня лишили работы. Вскоре узнал от приятеля, что на той же студии лежит заявка Вадима Трунина, прекрасного драматурга: четверо фронтовых друзей встречаются у могилы пятого — своего командира — и дальше в течение дня пытаются наладить контакт.
Я сразу загорелся. Вспомнил отца, который десять лет разыскивал по стране героев Брестской крепости. Считалось, что никто из них не выжил. А он нашел почти пятьсот человек! Все происходило на моих глазах. И я понял, что обязан снять эту картину. Пришел к директору студии, Владимиру Познеру...
— Отцу знаменитого журналиста?
— Да. Первое, что услышал: «С тобой мы больше дел не имеем». Познер заключил договор с Ларисой Шепитько. Та пригласила Лебешева, и они с Труниным уехали писать сценарий. Спустя два месяца вернулись, дали почитать. Мне он не понравился. Но Лариса не из-за этого отказалась от съемок, а по своим соображениям.
Я снова к Познеру. Тот непреклонен: «Нет, с тобой никаких дел!» Пригласил Марка Осепьяна, автора картины «Три дня Виктора Чернышева». Но через полтора месяца и он ушел.
- Почему?
— Подробности не выяснял. Когда студия расторгла договор с Труниным, мы встретились, заняли у друзей денег и поехали за город писать свой вариант сценария. В 1969-м нас наконец запустили.
— Благодаря Михаилу Ромму, вашему учителю?
— Да. Он и во время съемок отчаянно нас защищал, когда то худсовет, то партком пытались закрыть картину.
— Но если бы вам не утвердили Нину Ургант, то и фильма бы не было?
— Сто процентов!
— Вы не блефовали?
мы почти все отсняли. Остается последняя сцена — встреча героев в доме Раи, фронтовой медсестры. Ургант давно утверждена. Вдруг меня вызывает директор «Мосфильма»: «Снимать будешь Инну Макарову». Отвечаю: «Нет, на ней уже штамп Любки Шевцовой из «Молодой гвардии». А мне нужна Ургант».
— В которой у вас сомнений не было?
— Ни малейших. Я знал Нину по театру и кино. Она приезжала к нам на пробы, сыграла великолепно. У нее в глазах тогда был особый женственный свет.
— Так что директор?
— «Только Макарова! Все, свободен». Я тут же пишу заявление, что от картины отказываюсь, пускай заканчивает другой режиссер. Покупаю водку и уезжаю на дачу к приятелю.
— С фильмом мысленно попрощавшись?
— Разумеется. Ну а что оставалось? Послал всех к черту и укатил. На третий день директор неожиданно прислал за мной машину. Я понял: что-то поменялось. Привезли обратно на «Мосфильм». А я даже протрезветь не успел. Но вел себя тихо — и услышал: «Ладно, снимай кого хочешь».
— Ваши страдания на этом не закончились.
— Приняли картину с оговоркой: обязательно переснять финальную сцену. Вы же помните — герои вылезают из канализации, грязнющие. Приезжают к Рае, моются, она стирает их вещи. Из ванной выходят в одних трусах, садятся на кухне, поют песню. Красивые мужики с крепкими телами.
— Кроме Леонова, при всем уважении.
— Ну да, он упитанный. А остальные — мускулистые. Да и кого им стесняться? Своей медсестры? Та сидит рядом — одна, среди полуобнаженных мужиков. Это же замечательно! Создает атмосферу, добавляет эротики. Но худсовет был категоричен: «Нет! Они голые, как поросята».
Пришлось героев одевать, переснимать... Конечно, сцена, вошедшая в фильм, на порядок хуже той, что была. Еще и потому, что контроль там совсем другой. Не тот, что прежде.
— В смысле?
— Картину уже приняли. Мы поняли: деньги будут. Вот и расслабились. Работали выпивши. Если приглядеться, видно, что камера в этой сцене болтается.
— Андрей Сергеевич, мы вчера «Белорусский вокзал» пересматривали. Ничего не бросилось в глаза.
— Нет-нет, камера действительно дергается. Особенно заметно, когда идет панорама — переход с Ургант на Глазырина, затем на Сафонова. Хотя Лебешев — великий оператор, обладатель множества кинематографических премий. Но «Белорусский вокзал» — его первая цветная работа...
— Еще мы слышали, что вас с Лебешевым оштрафовали на треть оклада. За то, что худсовет признал убогой обстановку в квартире медсестры.
— Что за чушь? Гадостей на съемках хватало, но до такого маразма не дошло.
— Вы же еле уговорили Окуджаву написать для фильма песню «Нам нужна одна победа»?
— Получилось как? У Трунина прописана сцена — героиня Ургант поет. Но что именно? Непонятно. Пока снимали, я предлагал разные варианты, включая «Синенький платочек» и «Где же вы теперь, друзья-однополчане?». Я знаю фольклор военных времен, песни, которые были тогда популярны. Прекрасно помню и 9 мая 1945-го — мне исполнилось четыре года, мы уже вернулись с мамой в Москву из эвакуации...
А Трунин говорил: «Нет! Для картины необходима оригинальная песня. Пусть будет ощущение, что сочинил ее один из наших героев». Я отправился к Окуджаве, который сам войну прошел. Я был помешан на его творчестве — как и все мое поколение, ходил на концерты. Песни Булата Шалвовича — важнейшая страница нашей духовной культуры.
— Окуджава поселился в Переделкино, у вас там тоже дача была.
— Но не рядом же. Да и жил на этой даче отец, а не я. При встрече Булат Шалвович огорошил: «Мне сейчас вообще не до песен, их уже два года не пишу. Занимаюсь прозой». Начинаю уговаривать — бесполезно. В отчаянии привожу последний аргумент: «Может, хотя бы сценарий прочтете?» — «Ну хорошо».
Звоню через несколько дней: «Прочитали?» — «Да, сценарий отличный, но все равно ничего писать не буду». Тут меня осенило: «Давайте вам покажу то, что мы сняли. Пожалуйста, найдите полтора часа».
- Согласился?
— Да, приехал на «Мосфильм». У нас было отснято все, кроме финальной сцены. Звук, конечно, еще черновой — но слышимость нормальная. Когда в зале зажегся свет, в глазах Окуджавы появился огонек, которого раньше не было. Произнес: «Я попробую». Спустя три дня вручил текст.
Мне он показался странноватым. Отнес Трунину: «По-моему, какая-то херня. Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым...» А Вадим был более зрелым, к тому же постарше лет на пять. Воскликнул: «Мудак, ты ничего не понимаешь! Это то, что надо!» Но вскоре новый затык — с музыкой.
— Что случилось?
— Окуджава писать ее не хотел. Я к Альфреду Шнитке, с которым до этого работал на двух картинах — «Шуточка» и «Ангел». Уже тогда понимал, что он гений. Альфред замахал руками: «Что за глупости? Только Булат! Попробуй его переубедить».
В итоге у фортепиано на звуковой студии собрались Шнитке, Окуджава, Трунин и я. Булат Шалвович говорит: «У меня есть лишь первая строчка». Берет гитару: «Та-та-та, та-та-там. Та-та-та, та-та-там». Откладывает инструмент: «Дальше никак». Вдруг спохватывается: «А-а, еще строчка из припева. Пам, пам, па-пам...»
Шнитке подошел к фортепиано — и через полчаса песня была готова. А чуть позже он сделал маршевую аранжировку.
— Но почему попросил убрать из титров свою фамилию?
— Вот такой человек. Очень скромный. Сказал: «Ну а я при чем? В основе-то мелодия Окуджавы...» С тех пор ни один День Победы не обходится без этого марша, уже 54 года. А для десантников он стал гимном.
— В какой момент вы поняли, что это потрясающая песня?
Когда с Ургант записал три разных дубля, а потом их склеивал. Кстати, песне досталось не меньше, чем фильму.
— Редактор текст не утвердил — мол, цензура не пропускает. Так что записывать пришлось подпольно. Под другую картину — под мою не разрешили. Спасибо приятелю, который на киностудии заказал для меня смену. Я привел Нину и двух музыкантов. Это ведь кажется, что там звучит одна гитара, а их на самом деле две. А редактор увидел песню уже в готовом фильме»
Комментарии (0)