Сильно изменилась художественная обстановка. Если лет двадцать назад было ясно, где новаторство, а где традиция; что куда движется... Или, может быть, это теперь мне кажется, что тогда было ясно? Но вопроса такого не было. А вот сейчас куда идти?.. Мы настолько всё замусорили!
***
Вдруг отчётливо ощущаю — мне надоела так называемая «условность», хорошо, что я сейчас буду ставить обыкновенную бытовую пьесу, где можно будет сделать, чтобы люди нормально сидели, читали газету, держали в руках какую-нибудь совершенно ненужную вещь... А на столе стоит немытая посуда, а в углу какие-то щипцы для камина, хотя камина и в помине нет...
***
Сидят в зале два человека рядом. Один — в слезах, другой — холоден. Я виноват? Нет. Что-то с людьми происходит... Но художник в этом не виноват. Знаете, иногда люди могут мало читать. Но сегодняшний мало читающий человек всё равно... очень много знает. И когда он приходит в театр, он как бы перевооружён. И это мешает. Лучи искусства через железо не пробиваются. Оружие знаний... будто бы знаний.
***
Каждый актер теперь в гораздо большей степени, чем раньше, принадлежит самому себе — в самом плохом, к сожалению, смысле этого слова
***
Лицо театра не в однообразии почерка, а в непохожести одного спектакля на другой. Лицо театра — в диапазоне, в амплитуде. В свободе художественного мышления. В способности каждый раз находить совершенно иные законы.
***
Всегда чувствуешь, имеет ли человек серьезное основание, чтобы быть «левым», или он просто-напросто прыгнул в «левизну», чтобы как-то спасти свою неумелость или неумелость своих коллег.
***
На каждом участке работы должен быть человек, который абсолютно отвечает за свое дело. Так работают в Америке. Так работают в Японии. У нас такого стиля работы нет. А есть какая-то невнятная, но очень прочная повязанность людей, даже симпатичных, которые, в общем, ни за что не отвечают. Отвыкли. Или никогда не умели. Надо за всем уследить, но это почти невозможно.
***
… Говорят, что счастье скучно, думал я, лежа с открытыми глазами потому что скучные люди нередко бывают счастливы, а люди интересные и умные умудряются отравлять жизнь себе и всем вокруг.
***
… Мне бы хотелось… мне бы хотелось… чтобы рисовал, как Леонардо, и был живописцем не хуже Питера Брейгеля; или пользовался непререкаемой властью над всяким злом и умел безошибочно распутывать его в самом начале и пресекать легко и просто чем-нибудь вроде нажатия кнопки… Хорошо бы ко всему тому быть всегда здоровым и жить вечно, не разрушаясь ни телом, ни душой… Хорошо бы… хорошо бы…
***
Не выходить на сцену так, будто ты голько что вышел из буфета
***
Ну почему так не пишут пьесы сегодня? Почему о стольком не пишут? Почему теперь не пишут о том, что Яго есть Яго! И что Отелло именно так убил Дездемону? Именно ни за что? Почему все пишут "чуть-чуть", как бы боясь потревожить кого-то? И не тревожат. Почему обязательно нужен счастливый конец? Будто эта публика глупее, чем та, что была при Шекспире.
***
Хемингуэй писал, что старался незаметно опускать руку под стол, чтобы постучать по дереву.
Он делал это, чтобы не произошло чего-то плохого. Он делал это даже тогда, когда всё было хорошо и ничего плохого не предполагалось. Но он-то знал, что так не бывает.
Я вспоминаю, может быть не к месту, одного своего знакомого, который рассказал однажды вот что. Приходя домой, он спрашивал домашних, не случилось ли чего-нибудь. И когда несколько дней ничего не случалось, он начинал тревожиться от одного этого.
Значит, думал он, теперь что-то плохое близко. И вот ему по телефону сообщали о какой-то ерундовой неприятности, и тогда он вздыхал с облегчением, так как решал, что на этот раз все плохое ограничится только этим.
Ведь когда большое счастье, всегда почему-то страшно, что оно может кончиться. Проклятый жизненный закон, что всё меняется, — он, к сожалению, верен.
И потому Хемингуэй так обстоятелен в описании счастья — он останавливает мгновение, чтобы отсрочить беду.
***
Искусство - это вероятно, совсем не то же самое, что мастерство. Или, может быть, искусство - это такое высокое мастерство, что его уже и не видно...
....Когда видишь настоящее искусство, тебя будто обдувает особым ветерком. Или, может быть чувствуешь некий одурманивающий запах...Не знаю. Но кроме смысла и ощутимого труда , в это вложенного, ты воспринимаешь еще что-то. Наверное для этого есть самые простые слова. Изящество? Легкость? Фантазия? Красота? Или, может, это просто что-то вроде пыльцы на крылышках бабочки. Ах, черт, какая все это банальная ерунда! Разве можно всерьез говорить о неосязаемом?
...И все равно искусство - это вовсе не то же, что мастерство. А что это - я не знаю. Знаю только, что это ЧТО-ТО остается в тебе и становится частью твоего дыхания...
***
Искусство не должно жить по принципу - это уже надоело, а вот это еще нет.
Искусство прежде всего должно быть хорошим, т.е. высоким, существенным и красивым...
Нужно уметь оставаться в искусстве живым...
Хороший театр - это живой театр, не заученный...
Искусство - это обязательно красота, законченность, совершенство, гармония, грация, изящество, пропорциональность. Бесперерывное изменение при постоянстве.
Задача в том, чтобы иметь сердце и стремиться к красоте. Изображая даже нечто ужасное, необходимо стремиться к гармонии.
Искусство должно обязательно оставаться детским...
Гармония не есть покой - это беспокойство, выраженное совершенно.
***
Самое тяжёлое - в кратчайший срок выработать в себе ясное отношение к факту. И на этой ясности успокоиться, вернее, смириться с ясностью.
***
В режиссуре всё, что ты скажешь, ещё почти ничего не значит. Это только мысль, пускай даже верная. И артист, даже если постигнет её, всё равно ещё не сыграет. Потому что мысль сыграть невозможно, будет нечто слишком общее. Надо найти конкретное выражение мысли и чувства - очень конкретное. При этом общего чувства, да и общей мысли, конечно, не потеряв. Обдумать всё, а потом всё как будто забыть и на сцене выстроить нечто конкретное.
***
И все же, несмотря на весь хаос мыслей, дошедших через внимательное или невнимательное прочтение его книги (Станиславский «Работа актера над собой») и через бесконечные рассказы учеников о его работе, в театральное искусство пришло что-то существенно новое. Оно заключалось в том, что по дилетантству был произведен сокрушительный удар. И вся многочисленная актерская братия так или иначе узнала, что их работа не есть просто наитие, шаманство, одно сплошное вдохновение или, напротив, глупое ремесло, а есть или, скорее, должна быть сознательным творчеством. Что существуют такие, например, понятия, как серьезный анализ, и что этот анализ строится на определенных правилах. Это было в нашем деле, возможно, такой же революцией, как та, которая произошла в науке, когда появились первые формулы, открывались первые законы.
Комментарии (0)